паллиативная помощь, тяжело больные дети

За успех безнадежного дела

Разговор о контроле боли
паллиативная помощь, тяжело больные дети
ppci
Интервью с доктором И. Золот
продолжение
В. Как Вы восприняли эту новость?
О.  Собрались с силами и начали готовиться к новому процессу. А что было делать? Согласитесь, что провести в тюрьме последующие 120 лет жизни - перспектива не самая привлекательная, особенно, учитывая то, что мы то с Лилией Плинер никаких преступлений не совершали.
В. А как проходил второй процесс?
О. Второй процесс во многом был похож на первый. Во многом, но не во всем. Свидетели обвинения, наши бывшие пациенты, опять рассказывали о своих невыносимых болях, и некоторые из них признавались, что обманывали нас с Лилей. С другой стороны, подосланный секретный агент из полиции, детектив Адамс, еще раз вынужден был признаться в том,  что в течение  нескольких лет, приходя к нам под видом пациента и провоцируя меня и Лилию Плинер на нелегальные действия, потерпел в своей миссии полный провал. При этом он ничуть не раскаивался в том, что в своих отчетах грубо искажал факты и не включал в них ту информацию, которая подтверждала нашу невиновность. Видимо, что в проведении подобных операций данная практика - дело вполне обычное.

В. А кроме этого агента, давали показания и другие агенты?
 Другой агент, на этот раз из Государственного налогового управления, Джулия Фицпатрик, которая записывала мои показания на допросе 17 мая 2007 года, откровенно заявила, что не имела ни малейших знаний ни в одной из областей медицины, не говоря о лечении хронических болей, и не имела никакого представления о том, что в моих заявлениях  во время допроса было важно, а что нет, поэтому записывала только то, что казалось важным ей самой. Когда же у нее поинтересовались, почему бы ей для аккуратности было не записать всю нашу беседу на магнитофон, она ответила, что агентам, вроде нее, рекомендовано делать записи от руки. В процессе суда также выяснилось, что за нашим офисом и за мной лично в течение более чем 8 лет, вплоть до 2011 года, велось тайное наблюдение.
В. И в чем же это наблюдение заключалось, если не секрет?
О. Теперь уже не секрет. Прослушивались и записывались все телефонные разговоры в офисе. Проверялась вся почтовая корреспонденция, Вывозился и изучался в ФБР весь выброшенный на помойку из офиса и  из моего дома бумажный мусор. За мной каждый день ездили штатные агенты ФБР и делали видеозаписи каждого моего шага.
В. А что они делали с вашим бумажным мусором?
О. Они его изучали. Поздно ночью, после того как бак с бумажным мусором выставлялся на улицу, они меняли этот бак на такой же, но пустой, а полный на государственном транспорте везли в отдел ФБР, тщательно изучали и, как писали классики, подшивали «в папку с ботиночными тесемками».
В. Нашли что-нибудь стоящее?
О. Этот же вопрос я задал своему адвокату, и он ответил, что из сотен, а может быть и тысяч часов тайных записей моих телефонных разговоров и видеозаписей  моей  профессиональной и личной жизни,  да и вообще всего того, что прокурорам за эти годы удалось на меня «накопать», в том числе и выброшенной  на помойку макулатуры, в судебном процессе прокуроры не собирались использовать ни-че-го. А ведь для этой тайной слежки было выделено более тридцати агентов, не оставлявших меня без внимания в течение восьми лет, вплоть до 2011 года. Теперь я лучше понимаю, почему у нас в стране такой дефицит государственного бюджета.
В. А когда начался второй процесс и чем, по вашему мнению, он отличался от первого?
О. Начался  второй суд 30 марта 2015 года и закончился он 15 мая. Я думаю, что главная разница состояла в выборе присяжных заседателей. Перед началом суда мы все единодушно решили, что на этот раз в присяжные следует выбирать не обязательно тех, у кого высшее образование. Мы посчитали, что в присяжные надо отобрать таких людей, которые смогли бы понять и почувствовать боль и страдания, с которыми нашим пациентам приходилось жить годами. Нам было важно, чтобы присяжные услышали, что такое жить с постоянной мучительной болью, не спать из-за этого ночами, не иметь возможности зарабатывать на пропитание семьи, существовать на  пенсию по инвалидности, не иметь сил играть со своими детьми, а порой даже думать о самоубийстве.
В. И эти присяжные сумели проникнуть в суть?
О. Да, сумели.
В. Из чего это стало ясно?
О. Посудите сами: если у первого состава присяжных на обсуждение и вынесение приговора ушло восемь дней, а договориться они так и не сумели, то после второго суда присяжные совещались два дня и пришли к общему решению единогласно.
В. Что Вы можете сказать о начавших и проводивших оба судебных процесса прокурорах?
В течение обоих судебных процессов прокуроры без зазрения совести выворачивали наизнанку и искажали факты и делали это, надо отдать им должное, весьма умело и тонко, что называется, «с понятием», и это было особенно страшно. К счастью, их прихваты стали очевидны не только тем, кто приходил на процесс нас поддерживать, но и присяжным заседателям.

В. Д-р Золот, я слышал, что некоторые из  Ваших пациентов на суде просили у Вас прощения за обман. Это правда?
О. Да, это правда. Несколько раз во время выступления вызванных прокурорами свидетелей, моих бывших пациентов, наш судья прерывала слушанье дела, подзывала к себе прокуроров и адвокатов и, в недоумении  разводя руками, пыталась уточнить, на чьей же именно стороне выступает данный свидетель.

В. А правда ли, что один из Ваших бывших пациентов, которого прокуроры насильно привезли в суд давать против Вас показания, выступил в Вашу поддержку, а в перерыве подошел и пожал Вам руку?

О. Было и такое. Этот молодой человек в свое время перенес тяжелейшие травмы позвоночника, страдал от непереносимых болей, но нам удалось поставить его на ноги и помочь ему вернуться на работу, так что он был всем нам очень благодарен. До сих пор не понимаю, почему прокуратура вызвала его свидетелем. И он действительно говорил о нашем лечении только хорошее, а в перерыве подошел ко мне и на глазах у судьи, прокуроров и всех присутствовавших в зале пожал мне руку.

В. И какова была реакция прокуроров?

О. После перерыва, когда уже вернулись в зал присяжные, прокурор, допрашивавший этого молодого человека, спросил его, с какой это стати он решил пожать руку доктору Золоту.

В. И что этот молодой человек ответил?
О. Он сказал просто: «Я сделал это потому, что доктор Золот очень хороший врач, и он спас мне жизнь». Это был для меня один из самых незабываемых эпизодов суда.
В. Меня вот что удивляет: как при таком количестве пациентов, которые лечились в Вашем центре, прокуроры ухитрились выбрать именно тех, которые давали показания в Вашу пользу? Ведь традиционно задача прокуратуры заключается  в том, чтобы подсудимого скомпрометировать, показать его в черном цвете, а в вашем случае получается, что все вышло наоборот.
О. Это очень хороший вопрос и, на самом деле, я думаю что подобный отбор свидетелей прокурорами сыграл одну из самых важных ролей в исходе процесса. Дело в том, что для подбора свидетелей обвинения у правительства было по крайней мере семь лет, да и выбирать тоже было из кого, – около трех тысяч пациентов, и с некоторыми из них мы по разным причинам расстались, мягко говоря, не близкими друзьями. Эти люди имели великолепную возможность отомстить мне и Лиле Плинер во время суда и давать любые, порочащие нас показания. Прокуратура, кстати, именно на это и рассчитывала, ведь наказывать этих свидетелей за дачу ложных показаний под присягой прокуроры, скорее всего, не стали бы, и свидетели это отлично понимали.
В. Тогда почему же они этого не сделали?
О. Я могу это объяснить только одним: мы ко всем этим больным, - как и ко всем своим пациентам, - относились с заботой и благожелательностью, а люди это очень ценят и, как  оказалось, не забывают. Ведь большинство свидетелей обвинения последний раз были нас на приеме 8-10 лет назад, но очевидно, чувство признательности за все эти годы они не утеряли.
В. Однако, как я понимаю, многих их них Вам пришлось отчислить из практики за  грубые нарушение правил вашего центра?
О. Да, пришлось и, тем не менее, даже и этот неприятный  процесс мы старались проводить гуманно, не обижая и не оскорбляя достоинства пациентов, и они это тоже запомнили и оценили.
В. Получается, что доброта и чувство  благодарности не чужды даже тем, кто обманывает и злоупотребляет наркотиками?
О. Получается, что так, и это дает повод надеяться, что даже лгуны или наркоманы при определенных обстоятельствах способны вести себя достойно.  Доброта – великая сила, жаль, что некоторые порой принимают ее за слабость.
В. А что Вы можете сказать о своих адвокатах?
О. Эти люди с первого дня поверили в мою невиновность и, проявив необычайные способности и истинные чудеса добросовестности, сумели постичь тонкости нашей профессии и пришли к суду настолько хорошо подготовленными, что о лучшем нельзя было и помыслить. Последние два месяца перед началом процесса они буквально день и ночь работали над подготовкой к суду и не выпустили из виду ни единого важного, имевшего отношение к делу факта или документа.

В. А можно поинтересоваться, как их зовут?
О. Конечно. Имя ведущего адвоката Ховард Купер (Howard Cooper), а его главными ассистентами в подготовке и на самом суде были  Бенджамин Уиш (Benjamin Wish) и Хиллари Лиман (Hillary Lehmann). За восемь лет общения с Ховардом Купером и за три года совместной работы с Бенджамином и Хиллари, мы прониклись к ним самым глубоким уважением и  искренней симпатией. Эти люди, не щадя сил, сражались за справедливость и за мою свободу и, несмотря на неравные силы, сумели одержать победу.
В. Как часто в судебной практике достигаются подобные успехи, особенно когда судит человека не штат, а само федеральное правительство Соединенных Штатов?
О. По официальной статистике подобные прецеденты случаются  реже чем в  1 % случаев, а  в практике моих адвокатов, имеющих многолетний стаж работы, такая победа в федеральном суде одержана впервые. Как признался мне после суда мистер Купер, из зала федеральных судов подсудимые выходят только в наручниках. Это правило практически не знает исключений.
В. А какой эпизод в судебном процессе вам запомнился больше всего, больше всего взволновал?
О. Несомненно это был  момент объявление приговора, и то, что произошло непосредственно до него и после этого. В ожидании приговора нам с женой положено было находиться в пятнадцати минутах ходьбы от суда, и мы день за днем ждали приговора в офисе наших адвокатов. А когда присяжные объявили, что приговор готов, у наших родных и друзей не было времени добраться до суда, поэтому мы с женой пришли в суд только с нашими адвокатами. Там к нам присоединилась Лиля с мужем и своим адвокатом, а чуть позже успели подъехать ее дочь и зять.

В. И кроме судьи, прокуроров, присяжных и Вас, никого больше в зале суда не было?
О. Совсем наоборот, зал суда уже был битком набит агентами ФБР, прокурорами и прочими блюстителями порядка, которые, очевидно, пришли праздновать победу. Была там и главный федеральный прокурор Кармен Ортис. Судья вызвала присяжных, и началось  весьма медленное  зачитывание приговора. И это, конечно, были самые волнующие минуты. Судья зачитывала пункты обвинения, а женщина, выбранная главой присяжных, по каждому пункту объявляла приговор. Пунктов было восемь. И в ответ на каждое обвинение, пункт за пунктом, присяжная отвечала: «не виновны», «не виновен», «не виновна». Когда же закончили чтение всех восьми пунктов приговора и судья объявила нам с Лилей, что мы свободны, нашей радости, радости наших родных и радости адвокатов, конечно, не было конца. А обернувшись, мы увидели, что в зале не осталось ни единого блюстителя порядка. Их словно ветром сдуло. Похоже, поздравлять нас с победой они сочли несколько неловким.

В. Чем же, по Вашему мнению, объясняется все то, что с вами случилось?

О. Мне кажется, что «охота» на врачей, прописывающих наркотические болеутоляющие препараты тем, кто жизненно в них нуждается, объясняется полным провалом борьбы с продажей наркотиков и наркоманией. Продажа наркотиков с каждым годом все растет, купить их становиться все легче и легче, и на территории всех без исключения штатов все больше людей погибает от употребления нелегальных наркотиков. Но бороться и искоренять  наркодиллеров гораздо труднее, а может быть, по каким-то причинам и невыгодно, тогда как врачи, выписывающие наркотические лекарства от болей, это легкая и беззащитная добыча. Они ни от кого не прячутся, все документируют, и расправиться с ними гораздо проще, выгоднее и почетнее. Для прокуроров победа в таком процессе, как наш, способ прославиться и подняться по служебной лестнице. В этом, как мне кажется, и причина нашего «показательного процесса», а точнее –двух процессов.

В. Как Вы считаете, каковы самые грустные последствия таких вот историй, помимо трагических последствий для врачей или медсестер?

О. Я считаю, что серьезнее всего от такого рода политики страдают тяжело больные люди, жизнь которых без болеутоляющих наркотических лекарств просто невыносима. С этими пациентами многие врачи не хотят иметь дела, а многие из тех, кто решаются их лечить, бояться прописывать им необходимые лекарства из страха оказаться в том положении, в котором оказались мы с Лилей Плинер. Как я уже сказал, «охота на врачей», увы, продолжается. А несчастные пациенты, не получив лекарства у врача, чтобы облегчить страдания, порой идут на улицу, покупают героин, который с каждым годом только  дешевеет, и нередко погибают от отравления. Это, кстати, подтверждается и официальной государственной статистикой.

В. А Вы считаете наркотические или, как их еще называют, опиоидные препараты безвредными?

О. Конечно, нет. Я совершенно не хочу сказать, что опиоидные препараты – безобидные конфеты, которые врачи могут спокойно раздавать любому, жалующемуся на наличие болей; это совершенно не так. Наркотические препараты, как и вообще любые лекарства, имеют риск осложнений и побочных эффектов, поэтому к их назначению следует подходить ответственно и с понятием. Однако совершенно ясно и другое: с момента их открытия и использования (а это началось примерно 5-6 тысяч лет назад, с самого зарождения человеческой цивилизации, и продолжается до сегодняшнего дня), не было найдено ничего, что по эффективности могло бы сравниться с опиоидами. Однако вопрос упирается не только в то, что врачи должны назначать эти препараты, также как и вообще любое лечение, с глубоким пониманием дела, но и в том, что пациенты должны отнестись к приему своих лекарств с полной ответственностью. Это ничуть не менее важно. Ведь древняя врачебная мудрость гласит, что одно и тоже лекарство может быть и лечебным средством, и ядом – все дело в дозировке. Кстати, от смертельных отравлений лекарствами, свободно продающимися в любой аптека США без всяких рецептов и доступных любому желающему, в нашей стране за год умирает почти такое же количество людей, как и от отравления наркотиками (около 17,000). Но почему-то пресса не бьет в барабаны и не кричит об эпидемии связанных с этим смертельных отравлений. Не слышно и об эпидемиях, связанных с ежегодной смертностью от алкоголя (около 200 тысяч) или курения (450 тысяч) людей.

В. Д-р Золот, представьте на минуту, что Вы имеете огромное влияние на наше правительство, какие бы меры по борьбе с наркоманией Вы предложили бы?
О. Я, пожалуй, начну с примера. Мы не жили в Америке в пятидесятые или шестидесятые годы, но если вы видели фильмы тех лет или беседовали с коренными американцами о курении, то знаете, что курили в те времена очень многие. Курили врачи, курили пациенты, курили все от мала до велика. А сколько курящих вокруг нас в настоящее время? Раз, два и обчёлся. И все это благодаря образованию и мощной  анти-табачной пропаганде курения. Поэтому, я думаю, что главными мерами предотвращения злоупотребления наркотиками и наркомании должны стать толковые образовательные программы для подростков и молодежи, да пожалуй, для людей всех возрастов.

В. А как быть с проблемой лечения хронических болей?
О. Я отдавал и отдаю предпочтение комплексному лечению различными средствами  физиотерапии, физическими упражнениями, иглоукалыванием и прочими традиционными и альтернативными методами, желательно нехирургическими, многие из которых применялись в нашем центре. Если необходимо, то, по решению врача, в каждом отдельном случае должны рассматриваться и разумные дозы наркотических обезболивающих препаратов. И то, как именно лечить страдающих болями людей, должны, как мне кажется, решать врачи, а не органы прокуратуры. Этого мнения твердо придерживаются и врачи-специалисты, и пациенты, жаль только, что наше правительство с ними не согласно.

В. И последний вопрос, доктор Золот. В эти упомянутые Вами восемь лет я не раз встречался с Вами, и Вы никогда не выглядели  испуганным, подавленным или озлобленным.  Вы всегда держались спокойно, шутили... Как Вам и Вашей семье удалось пережить эти годы?
О. Держаться все эти годы мне, конечно, помогало твердое сознание своей невиновности. Но это далеко не все. Нас с женой с невероятной преданностью поддерживали наши родные и друзья, в том числе и все сотрудники нашего центра. Мы с Женей безмерно благодарны всем тем, кто нас поддерживал и морально, и материально. Если бы сотни людей, - и не только наших близких родных и друзей, но зачастую просто знакомых и даже незнакомых, - не оказали нам эту эмоциональную и материальную помощь, мы просто не смогли бы осилить второй суд, а именно он и оказался решающим. Мы искренне благодарны всем, кто, чтобы поддержать нас, изо дня в день приходил в зал суда, всем, кто, чтобы облегчить нашу жизнь и укрепить наш дух, приглашал нас на обеды и ужины, всем, кто в эти трудные для нас годы верил в нашу победу. Нет таких слов, которыми мы могли бы в полной мере выразить всем этим людям нашу благодарность.

Интервью с доктором Золотом провел писатель Анатолий Цукерман.

P.S. Доктор Золот в настоящее время работает над документальной книгой, посвященной этому противостоянию.

                             


Разговор о контроле боли
паллиативная помощь, тяжело больные дети
ppci

  1. Это интервью посвящено одному из ключевых судебных разбирательств, связанных с использованиеим наркотических обезболивающих в США.  Тема очень важная во всем мире.

НЕВИНОВНЫ!


часть первая
Я познакомился с доктором Золотом несколько лет тому назад в Ньютоне, штат Массачуcетс. Подружились, обменялись эмигрантскими впечатлениями. Он и его жена рассказали нам об их судебном деле, в которое нам было трудно поверить. Федеральные власти начали расследовать лечение больных пациентов в клинике Золота и подали в суд на него и его медсестру. К тому времени расследование продолжалось 5 лет, а потом еще 7 лет. Все эти годы прокуроры не могли найти никаких доказательств их виновности, но продолжали травить и преследовать доктора Золота. Они лишили его любимой профессии, средств к существованию и оклеветали его и его медсестру в прессе. Но несмотря на все усилия прокуратуры, суд присяжных оправдал врача Золота по всем восьми статьям обвинения 15 мая 2015 года. Одновременно с ним была  полностью оправдана и работавшая с ним медсестра Лилия Плинер.

О подробностях сего дела рассказывает доктор Золот.                        

               ИНТЕРВЬЮ С ДОКТОРОМ ЗОЛОТОМ
В. Д-р Золот, расскажите немного о Вашем медицинском прошлом.
О.  До иммиграции в США в 1988 году, я более 15 лет работал оперирующим хирургом, специализируясь сначала в детской хирургии, а позже в области взрослой травматологии. После восьми лет отказа, я, наконец, оказался в Бостоне и, сдав необходимые  для врачей-иностранцев экзамены, прошел резидентуру в медицинском центре Бостонского университета по специальности Физическая Медицина и Реабилитация (PM&R). В 1995 году открыл частную практику с уклоном на диагностику и нехирургическое лечение тяжелых хронических заболеваний и травм опорно-двигательного аппарата.
В. Вы могли бы привести  несколько примеров проблем ваших типичных пациентов?
О. Последствия неудачных операций на позвоночнике или крупных суставах, тяжелые артриты, хронические  мигрени, фибромиальгия, далеко зашедшие дегенеративные изменения  различных отделов позвоночника и другие сходные заболевания, сопровождающиеся острыми или хроническими болями.
В. Какие методы лечения Вы предлагали  своим пациентам?
О. Учитывая, что большинство попавших  в наш в офис пациентов уже обращались  к докторам до этого, мы старались предложить им  такие способы традиционного и альтернативного лечения, какие они еще не пробовали раньше и которые имели шанс им помочь. Кроме фармакологических препаратов мы  использовали различные типы  инъекций, остеопатические манипуляции, пролотерапию, новейшие виды физиотерапии, декомпрессионную методику лечения различных отделов позвоночника, магнитотерапию, биоэлектрическое лечение и т.д.
В. Рассказывая о своем центре, Вы говорите «мы». А кто еще работал вместе с Вами?
О.  Довольно скоро после открытия частной практики мне стало очевидно, что успешное лечение тяжелых заболеваний большинства пациентов подобного профиля практически невозможно осуществлять в одиночку. Связано это с тем, что кроме чисто физического аспекта, у многих больных существуют накопившиеся в результате хронических болей расстройства нервной системы,  проблемы со сном, депрессия, панические приступы и иные психологические или даже психические нарушения. В течение нескольких последующих лет удалось подобрать группу специалистов, без участия которых успех лечения был бы весьма затруднён, а часто и невозможен. Кроме моей помощницы, замечательного специалиста, практикующей медсестры Лилии Плинер, в состав нашей команды вошли невропатолог, психиатр, психолог, специалист по иглоукалыванию, хиропрактик, физиотерапевт,  хиропрактик, а также лаборант.
В. Как Вы сами оценивали результаты вашего лечения?
О. С учетом того, что подавляющая часть наших пациентов имела длительную, нередко многолетнюю историю заболеваний и безуспешных лечений, реальная задача нашего центра заключалась в том, чтобы помочь пациентам уменьшить их болевые ощущения,  нормализовать сон, улучшить общее психологическое состояние, и таким образом, сделать их жизнь как можно более полноценной, то есть, улучшить ее качество. В большинстве случаев этой цели удавалось частично или полностью добиться, поддерживая состояние больных комбинацией различных,  тщательно подобранных обезболивающих  и  невропатических лекарств,  антидепрессантов, различного рода инъекциями натуральных препаратов, в частности, сарапина (SARAPIN), применением самых разных ортопедических приспособлений и, конечно, физиотерапией, иглоукалыванием, а в последние годы, дополнительными  занятиями йогой и Тай-Чи. Помимо вышеупомянутых методов мы также применяли пролотерапию и остеопатическое лечение. В общем, каждому больному, с учетом его индивидуального состояния и диагноза, подбирался специальный план лечения. Многие пациенты поправлялись, и мы их выписывали. Те же, что страдали хроническими болями, - а таких было большинство, - как правило, чувствовали себя намного лучше. И те, и другие рекомендовали нас своим родственникам и друзьям. И так наш центр, постоянно добавляя в арсенал самые новые методы лечения болей, успешно работал до мая 2007 года.
В. А что произошло в мае 2007 года?
О. Утром 17 мая 2007 года  в наш центр ворвались примерно 40 агентов различных спецслужб,  включая ФБР, агентов по борьбе с продажей наркотиков, государственной  налоговой службы, офицеров бостонской и местной полиции, представителей управления здравоохранения... всех и не упомнишь. Большинство из них были вооружены и имели довольно угрожающий вид. И многие из них на разные голоса орали: «Ордер на обыск!».
В. А как восприняли этот налёт Вы и Ваши сотрудники?

О. Мы все были ошеломлены, никак не могли понять, в чем дело. Одна моя сотрудница решила, что в нашем здании подложена бомба, и все эти люди явились ее обезвредить. Именно так она и заявила тем, кто ее потом допрашивал.

В. Скажите, а Ваши «непрошенные гости» хотя бы объяснили, что послужило поводом для их вторжения?
О. Они, в конце концов, дали нам понять, что им известно, будто в нашем центре нелегально распространяются наркотики.

В. А они предъявили Вам какие-нибудь доказательства своих обвинений?

О. Ни одного. Они много часов допрашивали всех сотрудников офиса, обыскали все помещение, но ни единого факта, подтверждающего нелегальную деятельность в нашем центре так и не представили.
В. Публичная огласка этого налёта тоже была?
О. Разумеется. «Совершенно случайно» рядом с офисом оказались репортеры и телеоператоры местных телеканалов. В тот же вечер по местному телевидению показали интервью с нашим бывшим пациентом, которого я выгнал из практики за нелегальные действия, и он, не стесняясь, поливал грязью наш центр и меня лично. «Бостон Глоуб» тут же опубликовал невразумительную статью о налете на наш «вредительский центр», так что наша печальная слава мгновенно разлетелась по всему Бостону и за его пределы.
В. Расскажите,  а что случилось 17 мая в самом  офисе?
О.  Агенты с оружием наготове ворвались в мой смотровой кабинет в то время, как я делал инъекцию пациенту,  а их соратники в ту же минуту вломились в кабинет Лилии Плинер. Потом в течение последующих пяти часов они нас старательно допрашивали. Налетчики хамили пришедшим на прием пациентам и обращались с сотрудниками центра так, будто они закоренелые преступники, перевернули вверх дном весь офис, не нашли ничего криминального, но увезли с собой 1000 историй болезней, всю финансовую документацию и вообще все, что им подвернулось под руку.
В. Так как Вы были уверены в том, что ничего незаконного в вашем центре не происходит, Вы, наверное, надеялись, что органы во всем разберутся и оставят вас в покое?
О.  Да, мы все действительно на это надеялись, но увы, наши надежды не оправдались. Этот налёт оказался всего лишь прелюдией. В тот же день правительство заморозило мой банковский счет, а через месяц у меня отобрали медицинскую лицензию и, как вскоре выяснилось, из-за открытого в это же время криминального расследования, бороться за неё в апелляционном суде было бесполезно. Центр пришлось закрыть; сотрудники остались без работы, а я без средств к существованию. Самое  печальное, что тяжело больные люди остались без той медицинской помощи, благодаря которой они вели нормальный образ жизни.

В. Но ведь они могли обратиться к другим врачам?

О. Конечно могли, но суть в том, что большинство из них пришло в нас центр именно потому, что другие врачи не сумели или отказались им помочь, а наше комплексное лечение им помогало. Мы ведь практически ни разу не давали никаких рекламных объявлений. Пациенты, в основном, приходили к нам по рекомендации тех, кому нам до этого удавалось помочь, подтверждая тем самым, что наш подход и методы лечения были на самом деле эффективными.

В. А все-таки почему власти взялись расследовать именно Ваш центр?

О. Дело в том, что агентство по борьбе с наркотиками постоянно получает информацию о выписывании наркотических препаратов врачами: кто, где, сколько и каких именно. Поскольку наш центр был  весьма успешным и у нас лечилось много больных, то даже притом, что мы назначали небольшие, соответствующие состоянию пациента дозы обезболивающих, в общей сложности количество выписанных опиоидных лекарств было довольно велико. Это и навело власти на мысль, что  там, где часто назначают наркотические препараты, обязательно должно происходить что-то незаконное.

В. Но ведь Вы лечили людей с хроническими болями, которым эти лекарства были необходимы? И если пациентов много, то общее количество  выписанных обезболивающих препаратов тоже должно быть больше среднего, ведь лечение хронической боли и было терапевтическим профилем Вашего центра, не так ли?

О. Конечно, и любому здравомыслящему человеку это должно быть очевидно, а вот прокурорам и агентам DEA (Управления по борьбе с наркотиками) это было совершенно непонятно. На допросе во время налёта они меня спрашивали, почему в нашем центре выписывают больше наркотических препаратов, чем в любых других медицинских офисах г. Нидэма (Needham). И я им объяснил, что это происходит потому, что в г. Нидэме наш центр - единственное место в округе, где помогают людям с хроническими болями. Офтальмологи, проктологи и гинекологи очень редко выписывают своим пациентам болеутоляющие препараты, а большинство наших пациентов просто не могут без них нормально существовать. Поэтому в Нидэме на наш центр этих лекарственных средств и приходится самое большое количество. Но это объяснение их, похоже, не удовлетворило.

В. Д-р Золот, насколько я понимаю, большинство Ваших пациентов были честные люди, но среди них были ведь и обманщики. Вам удавалось их обнаружить?

О.  Подавляющее большинство наших пациентов были действительно порядочные люди, страдавшие от мучительных и неизлечимых болей и все они честно и добросовестно выполняли правила нашего центра. При этом каждый из них уже во время первого визита подписывал обязательство выполнять  определенные условия и  требования, среди которых был категорический запрет продавать и обмениваться прописанными лекарствами, запрет употреблять нелегальные наркотики, запрет получать наркотические средства у других врачей, обязательство принимать назначенные нами лекарства только так, как они назначены и т. д. И большинство наших пациентов все эти правила  добросовестно выполняли, но были и редкие исключения.

В. А как Вы проверяли, выполняются эти правила или нет?

О. Мы регулярно посылали пациентов на анализы крови и мочи, чтобы документально убедиться, принимают ли они прописанные им лекарства и не употребляют ли нелегальные наркотики. Кроме того, улучшение физического и психологического состояния пациента – само по себе достаточно надёжный показатель того, что назначенное лечение выбрано правильно, а в большинстве случаев нашим больным действительно становилось лучше.

В. А посылать больных на подобные  анализы было в то время обязательно?

О. Вовсе нет.  В те годы в США это делали очень немногие врачи, примерно 6%  тех специалистов, которые, как  и мы, занимались лечением хронических болей. Так что, наш центр был одним из тех  редких мест, где считалось, что устраивая такие проверки, нам  удастся предотвратить нарушение закона. Официальных рекомендаций на обязательное  проведение подобных проверок в  США то время просто не было.

В. И каковы были последствия этих проверок для пациентов?

О. Если  существовавшие в офисе правила нарушались, мы, учитывая  тяжесть заболевания пациента, обязательно проводили воспитательную беседу и иногда давали пациенту еще один шанс. Если же мы обнаруживали, что правила нарушались повторно, тогда предлагали больному продолжать терапевтические лечения в нашем центре, но наркотические препараты ему или ей больше не выдавались и пациенту назначалась консультация врача-нарколога.

В. И  как много таких нарушителей Вы выявили?

О. Из  почти трех тысяч пациентов, в то или иное время лечившихся в нашем центре, выявилось около 80 человек, склонных к злоупотреблению легальными или нелегальными наркотическими средствами  или даже к наркомании. Эти пациенты не  хотели или были не в состоянии следовать нашим правилам и пытались любой ценой, включая обман или притворство, получать наркотические обезболивающие. Приходилось прекращать выписку им наркотических лекарств, а выявленных лжецов и притворщиков мы были вынуждены выгнать из практики. Хочу напомнить, что до начала лечения любого пациента, показания для выписки ему или ей опиоидных препаратов подтверждались не только тщательным медицинским осмотром, но и многочисленными диагностическими тестами и консультациями других специалистов.
Кроме того, уже на первом визите новым больным делался токсикологический анализ на определение нелегальных препаратов.

В. А были обманщики, которых Вам не удалось уличить во лжи?

О. Как выяснилось впоследствии на суде, такие тоже были. Мы ведь медицинские работники, а не полицейские и не сыщики. Нас учили доверять своим пациентам и лечить их, а не подозревать в обмане. Притом документально подтвердить или опровергнуть наличие у человека боли нередко крайне сложно и порой приходиться верить пациенту на слово. А прокуроры пытались навязать нам роль полицейских  детективов и обвинить  в том, что мы не распознали всех до одного лжецов. Надо сказать, что кое-кто из этих обманщиков много лет водил за нос не только нас, но и полицию, и ФБР, и другие службы. Двоих таких ушлых пациентов прокуроры привезли на наш суд из тюрьмы. Каждый из них был замешан в множестве преступлений и за свою криминальную карьеру не раз обвёл вокруг пальца и многих врачей, и полицию, и ФБР. И  вот этих «благонадёжных» свидетелей прокуроры доставили в зал суда для того, чтобы они дали «чистосердечные» показания против меня и Лилии.

В. А как Вы думаете, прокуратура знала о том, что некоторые из Ваших пациентов продают выписанные вами лекарства или то, что они покупают и употребляют нелегальные наркотики?

О. Когда прокуратура еще до начала суда предоставила нам материалы расследования, выяснилось, что они об этом знали довольно давно, но поразительнее всего то, что они ни разу нас об этих нарушениях не оповестили, хотя мы сами, сталкиваясь с нечестными больными, несколько раз обращались в полицию за помощью. Судя по всему, цель прокуратуры и прочих органов была не в том, чтобы предупредить преступную деятельность бесчестных пациентов, а в том, чтобы обличить в «преступлениях» доктора и медсестру. И то, что случилось с нами, к сожалению, уже множество раз случалось и продолжает случаться с врачами по всей стране.

В. И как же дальше развивались события после налёта 17 мая 2007 года?
О. Пришлось срочно искать адвоката и вместо профессии врача привыкать к положению подозреваемого, а четыре года спустя и обвиняемого.

В. В чем же Вас подозревали?
О. В противозаконном назначении наркотических препаратов и конспирации.

В. Конспирации?
О. Да, конспирации. Ведь я работал не один, а с медсестрой, что дало прокурорам формальное основание обвинить нас в криминальном сговоре и растянуть расследование на долгие годы.

В. В сговоре о чем?
О. Нас обвиняли в том, что мы сговорились превращать наших пациентов в наркоманов и получать от этого невиданную прибыль. На суде они напрямую назвали нас продавцами наркотиков в белых халатах.

В. В чем еще они Вас обвиняли?
О. Поначалу они еще обвинили нас в смерти шестерых наших больных. За многие годы нашей практики,  из почти трех тысяч пациентов, которые у нас когда-либо лечились, эти шестеро умерли от разных причин, и  прокуроры пытались связать их смерть с результатами нашего лечения.

В. Это же весьма серьезные обвинения?
О. Да, окажись они доказанными, мне грозило тюремное заключение  на срок до 120 лет, по двадцать лет за каждого умершего, а Лилии  Плинер - лет 20, не меньше.

В. И как же развивались события дальше?
О. У прокуроров возникли неожиданные трудности: им никак не удавалось найти врача-эксперта, который бы сумел или захотел подтвердить их обвинения с медицинской точки зрения.

В. Но, в конце концов, им это все-таки удалось?
О. Удалось, но далеко не сразу. У первого найденного ими эксперта оказалась сильно подмоченная профессиональная репутация, а второй в своих предыдущих медицинских публикациях полностью противоречил тем заключениям, которые согласился написать о моем лечении по просьбе прокуроров. В конце концов, нашелся молодой, честолюбивый специалист, доктор Кристофер Гиллигэн, который согласился подписать предложенное прокурорами заключение. О том, что это заключение было написано прокурорами, он, к нашему изумлению, сам признался во время суда, так же, как и в полученном за него щедром вознаграждении.

В. А когда же вам все-таки предъявили обвинения?
О. Через 4 года после налёта на наш центр. 3 марта 2011 года меня и медсестру Плинер арестовали и посадили в тюрьму. Но, на следующий день, благодаря содействию наших адвокатов и помощи преданных друзей нас под залог в полмиллиона долларов отпустили на свободу. Этому предшествовали процедура снятия отпечатков пальцев и взятия ДНК, одевания наручников и ножных кандалов, перевозка в тюремной машине в компании с уголовниками, процедура оприходования в самой тюрьме и уютная ночь в одиночной камере тюрьмы Уолполл.
В. А что произошло на следующий день во время слушания вашего дела?
О. На следующий день в 9 часов утра мои адвокаты положили на стол судьи толстую папку с множеством писем в нашу поддержку, написанных родными, друзьями, бывшими пациентами  и местными врачами и просьбой оставить нас на свободе до окончания суда. Так что, когда мы в 2 часа дня предстали перед судьей, она без колебаний освободила нас под залог в полмиллиона долларов.
В. У Вас были такие деньги?
О. У меня таких денег не было, но, к счастью, мир не без добрых людей: мой двоюродный брат Саша Долгин и наши близкие друзья Таня и Юра Зиман предложили отдать под залог свои дома, чем и лишили прокуроров удовольствия держать меня под стражей до начала суда. Я был очень тронут, когда узнал, что за ту ночь, что я провел в тюрьме, для моего освобождения еще пять пар наших друзей предложили свои дома под залог.
В. И когда же состоялся суд?
О. Суд начался более чем через три года, 16 июня 2014 года.
В. И чем же Вы занимались все это время?
О. Все эти годы ушли на подготовку к процессу. Пришлось детально вникать во все историю болезни, которые прокуроры собирались выставить на суде в качестве доказательств, а таких историй было около двухсот. И даже пришлось вникнуть во все тонкости судебной медицины и токсикологии.
В. А для чего понадобилось это последнее?
О. Ну как же, ведь меня, в числе прочего, обвиняли в смерти шести пациентов, которые якобы умерли из-за моего лечения. Правда, незадолго до судебного процесса, в связи с решением Верховного суда США,  от мысли связать наши действия со смертью шести пациентов  прокурорам, скрипя зубами, пришлось отказаться, но к тому времени я успел проштудировать несколько серьезных томов. Что ж, никакое знание лишним не бывает. Доктор, Вы можете припомнить какой-нибудь интересный эпизод из периода вашей подготовки к суду?
О. Таких эпизодов было немало, но один из них особенно запомнился. Мы с моим адвокатом мистером Купером  находились у него в конторе и обсуждали недавно полученный список свидетелей, которых во время суда намеревались выставить прокуроры. В основном, это были  бывшие пациенты, которых мы в свое время выгнали из практики за нарушение правил нашего центра, чаще всего за употребление нелегальных наркотиков. Их имена и связанные с ними события я хорошо помнил и коротко рассказывал Ховарду о каждом из них. Но вдруг он прервал мои объяснения и говорит: «Понимаешь, меня  мало беспокоит, какое впечатление эти свидетели произведут на присяжных заседателей, ведь любому понятно, что они за люди. Но есть один свидетель, детектив Адамс, и вот его показания меня сильно волнуют. Дело в том, что он - секретный агент полиции, который ходил к тебе под видом больного и тайно записывал ваши беседы на пленку. Когда он, в полицейской форме и со всеми регалиями будет давать показания, то присяжные ему обязательно поверят. Ты ведь знаешь, как в этой стране уважают полицейских». В ответ на его тревоги я попытался объяснить, что волноваться ему нет никаких оснований, поскольку как простых смертных, так и неизвестных нам агентов полиции мы лечили с одинаковой ответственностью. «И все-таки этот свидетель меня очень тревожит», - несколько раз повторил мистер Купер. И в эту минуту, точно в кино, в комнату входит его секретарь с тонкой папкой в руках и говорит: «Только что из прокуратуры получена полная расшифровка магнитофонных записей, сделанных агентом Адамсом во время его последнего визита к доктору Золоту». У нас, естественно, появляется возможность документально сравнить эти записи с тем отчетом о его визите, который  сам детектив Адамс написал и предоставил своему начальству, а, главное, с той записью, которую в истории болезни после ухода этого «пациента» сделал я. Вместе с адвокатом мы стали сравнивать тексты документов, и выяснилось, что записанные на магнитофон жалобы Адамса, весь процесс осмотра и  данные этому «пациенту» рекомендации полностью совпадают с тем, что я записал в его истории болезни, зато отчет самого Адамса о проделанной  им в тот день «работе»  грубо искажен: все важные подробности его визита, в том числе и мой твердый отказ выписать ему наркотические лекарства без предварительных диагностических тестов и  токсикологического анализа мочи, а также собственное признание Адамса коллегам в провале его «благородной миссии», были им намеренно выпущены. К концу нашего аналитического сравнения лицо мистера Купера разгладилось и даже помолодело. Он тут же заявил, что на суде сам хочет допрашивать Адамса. Кстати, проведенным им впоследствии допросом мог бы, наверное, гордиться и знаменитый Плевако. Об этом допросе, так же как и многих других знаменательных эпизодах судебного процесса и событиях последних восьми лет, мы с женой решили подробно написать в нашей книге.

В. Вы планируете написать книгу?
О. Она уже почти написана. Мы с женой сочли просто необходимым рассказать о людях с хронической болью, о тех сложностях и препятствиях, с которыми сражаются и они сами, и лечащие их врачи и медсестры, насколько  остро в нашей стране эти проблемы стоят и чем  реально это грозит каждому, кого настигнет хроническая боль. Но эта книга, конечно, и о событиях  - драматичных, трагичных и забавных, - которые нам с Женей, а также нашим друзьям и близким довелось испытать в течение этих восьми лет. И какими невероятными они ни покажутся читателю со стороны, в них нет ни йоты преувеличения. Сочинять или  выдумывать просто не было необходимости, потому что жизнь оказалась невероятнее любой фантазии.

В. Звучит весьма интригующе. Ну а как проходил суд?
О. Это был воистину незабываемый жизненный опыт: с первого и до последнего дня суда нам трудно было поверить, что все это происходит наяву. Подавляющее большинство свидетелей, выставленных прокуратурой, за исключением одного обозлённого на жизнь  и весь белый свет пациента, отзывались о своем опыте лечения в нашем центре самым положительным образом. Все они признавали, что  много лет страдали от разного рода мучительных болей и имели все основания для лечения, включая выписку им обезболивающих опиоидных препаратов. В то же время некоторые из них признались, что по крайней мере часть из своих лекарств они либо продавали, либо меняли на нечто, более соответствующее их вкусам, то есть совершали преступление. А еще они сознались в том, что делали все возможное, чтобы я и Лилия Плинер ни в коем случае об этом не узнали, так как были справедливо уверены, что мы немедленно прекратим выписывать им наркотические обезболивающие или даже отчислим их из нашей практики.
В. Но ведь все это было хорошо известно прокурорам?
О. Ну конечно, и в этом состоит горькая ирония: преступники дают свидетельские показания против жертв их обмана, а прокуроры им в этом всеми силами способствуют. При этом, как выяснилось, некоторые из нечестных пациентов совершали проступки и преступления несколько лет подряд. Поразительно то, что их криминальная деятельность прокурорам была хорошо и давно известна, но они никого из этих людей не арестовывали, так как перед ними стояла куда более важная и «благородная» задача: любыми средствами уличить в криминальной деятельности меня и Лилию Плинер.

В. Так чем же все-таки закончился судебный процесс и были ли у Вас  на этот счет какие-либо предчувствия?
О. По натуре я оптимист, однако до начала суда предчувствия мои были весьма мрачные, ведь я понимал, что мы имеем дело с мощной системой государственного аппарата США. В процессе же самого суда наше настроение с каждым днем улучшалось, а к самому концу я и моя жена Женя, да и все наши друзья и родственники, ежедневно приходившие на судебные заседания и внимательно следившие за развитием событий, считали, что у нас есть реальный шанс выиграть процесс.
В. Что же именно давало Вам основания для подобных надежд?
О. Дело в том, что с самого начала процесса нам всем стало очевидно, что это дело высосано из пальца. А в процессе самого судебного разбирательства, когда  свидетели прокуратуры один за другим подтверждали нашу с Лилией невиновность, (уже не говоря о свидетелях защиты), это убеждение в благоприятном исходе росло и крепло. В процессе судебного разбирательства, наблюдая и анализируя реакцию присяжных заседателей, мы решили, что им удавалось понять истинную суть происходящего, и надеялись, что буквально через час или два после заключительных речей они вынесут оправдательный приговор.
В. Можете немного рассказать о составе  присяжных заседателей?
О. Шесть мужчин и шесть женщин, люди молодого и среднего возраста, почти все с высшим образованием. На это, кстати, и был расчет наших адвокатов – получить в состав присяжных как можно больше людей образованных, способных независимо мыслить и вникнуть в тонкости обсуждаемых проблем.
В. И их расчет оправдался?
О. Нет, оказалось, что мы заблуждались. Очевидно, несколько присяжных с самого начала твердо решили, что раз правительство нас судит, значит, мы виноваты. И для этих людей, вероятно, свидетельские показания и факты, представленные на суде, просто не имели никакого значения. А, может быть, у них были  другие, личные причины или предрассудки, из-за которых они, несмотря ни на какие доказательства, сразу же сочли нас виновными. Эти несколько присяжных, видно, вынесли нам приговор еще до начала суда. К тому же, как бы «случайно», ровно за три дня до начала судебного процесса губернатор нашего штата начал широкую кампанию по борьбе с передозировкой и смертностью от наркотических препаратов, и эта тема каждое утро горячо обсуждалась по радио в течение почти всего судебного процесса. Так что любой присяжный заседатель, слушавший  радио в автомобиле по дороге в суд и обратно, с большой  вероятностью выслушивал мнения людей, или некомпетентных, или мало заинтересованных в объективном освещении этой темы и, не исключено, поддавался их влиянию.
В. Чем же закончилось их обсуждение приговора?
О. Как нам стало известно из направленного судье письма одной из присяжных, после восьми дней пылких дебатов большинство присяжных заседателей пришли к выводу, что им уже давно надоело заседать, что лето проходит и пора бы расходиться по домам. Это и не удивительно, ведь судебный процесс продолжался почти два месяца.  И вот, на восьмой день обсуждения одна из присяжных написала судье письмо с просьбой освободить ее от обязанностей присяжной, так как остальные одиннадцать человек отказываются выслушивать ее аргументы, без уважения относятся к ее мнению и в самые горячие минуты обсуждения срывают на ней зло, не говоря уже о том, некоторые из них ведут себя   не так, как положено присяжным.
В. И как отреагировала на ее письмо судья?
О. Судья отказала ей в просьбе и потребовала, чтобы присяжные, в конце концов,  постарались прийти к единодушному решению. Ведь в американском федеральном суде присяжных только единодушное решение всех двенадцати заседателей ведет в приговору. Но два часа спустя все они вернулись в зал суда и объявили, что к единому решению им прийти не удалось. Как выяснилось позднее, почти всех, кто сначала голосовал за нашу невиновность, уговорили голосовать «виновны», и только эта молодая женщина, написавшая письмо о неэтичном поведении некоторых присяжных, несмотря на оказанное на нее давление, проголосовала так, как ей подсказывала совесть.
В. А каково было решение судьи?
О. Так как присяжные заявили, что им договориться не удалось, судья не вынесла никакого решения. В криминальном суде эта ситуация довольно редкая.
В. А что обычно происходит в подобных случаях?
О. В  подавляющем большинстве подобных случаев подсудимых отпускают на свободу и оставляют в покое. Однако последнее слово в подобных ситуациях остаётся за главным прокурором.
В. И каково же было решение этого прокурора?
О. Главный федеральный прокурор нашего штата, Кармен Ортис, через полчаса после окончания процесса заявила прессе, что прокуратура этого дела так не оставит и требует нового судебного процесса.


Новый закон от 28 декабря 2013 г. "Об основах социального обслуживания граждан в РФ": ожидания и опа
паллиативная помощь, тяжело больные дети
ppci
Конспект вебинара РООИ “Перспектива”, юрист ЦЛП Павел Юрьевич Кантор (21.04.201)


Новости закона
1..Большая открытость системы (перечень услуг; поставщиков социальных услуг; перечень тарифов). Доступ негосударственных поставщиков социальных услуг стал открытым.
2. Продекларировано привлечение негосударственных поставщиков социальных услуг как легальных игроков на этом рынке с пониманием, что это может быть коммерческой услугой.
3. Индивидуальность и адресность (не инвалидам или ветеранам, а каждому конкретному человеку), следовательно, для каждого получателя социальных услуг должен быть разработана Индивидуальная программа оказания социальных услуг (ИПСУ), где указываются конкретные услуги для конкретного человека. В программе указывается перечень социальных услуг и список поставщиков каждой услуги, чтобы у получателя был выбор. В органы соцзащиты для формирования ИПСУ надо идти с рекомендациями от врачей с указанием перечня услуг, в которых нуждается получатель. Придется добиваться включения услуг в ИПСУ. Если программа будет недостаточно разработана, то надо обжаловать факт её составления в таком виде. Если получателю нужны услуги, не включенные в Индивидуальную программу, он может получать их на платной основе по специальному договору. Если Индивидуальная программа недостаточна, можно требовать пересмотра программы через суд. Юристы ЦЛП могут проконсультировать по составлению ИПСУ, если не будут очень перегружены.
4. Ушли от понятия “трудная жизненная ситуация”
Получатель - по новому закону получателем может быть не только нуждающийся в помощи человек, но и семья. Эта норма должна способствовать тому, чтобы нуждающийся в помощи ребенок/инвалид/пожилой человек оставались дома, в семье.
Основание - заявление поданное в органы социальной защиты от самого человека или от лица, действующего в его пользу.При этом, индивидуальное согласие становится условием оказания помощи.
Не обязательно быть инвалидом или ветераном, чтобы просить о помощи., при отказе можно опротестовать в судебном порядке.

Индивидуальная программа оказания социальных услуг (ИПСУ).Она составляется органами социальной защиты и это документ отличается от ИПР. Формы утверждены и доступны.

Все услуги деляться на 8 категорий:
1. Социально-бытовая
2. Социально-медицинская (не медицинская помощь, не лечение, не реабилитация, а уход)
3. Социально-психологическая
4. Социально-трудовые
5. Социально-педагогическая
6. Социально-правовая
7. Услуги в целых повышения кооммуникативного потенциала
8. Срочные социальные услуги (на случай экстренной необходимости - бесплатное питание, временное жильё, экстренная психологическая и юридическая помощь)

В соответствии со статьей 22, при необходимости гражданам оказывается помощь, не относящаяся непосредственно к социальным услугам - социальное сопровождение на основании межведомственного взаимодействия, должна дать возможность избежать “отфутболивания”, например, если человеку говорят, что мы не можем помочь, потому что Вы не принесли справку о доходах, он может попросить содействия в получении этой справки. Похоже, что в настоящее время, органы социальной защиты не понимают как содействие от получателей услуг зависит, чтобы они начали этим заниматься.

Организация социального обслуживания - компетенция субъекта федерации и перечень конкретных услуг предусматривается нормативными актами субъекта. В Москве и Московской области перечни утверждены и опубликованы в Интернете. (Я, правда не нашла на странице Департамента). Московский приказ 10-69, Московская обл. 18-РБ-110.
Перечни не закрыты, субъекты добавлять те, которые люди запрашивают, и убрать невостребованные. Конечный перечень зависит от нас, можно вносить предложения и добиваться их принятия.

3 формы оказания социальных услуг
1. Стационарная
2. Полустационарная (Например, центр дневного пребывания)
3. На дому
Задача - способствовать организации помощи на дому.

Можно вносить услугу - сопровождение (для детей, инвалидов, пожилых).

2 формы участия независимых поставщиков социальных услуг
если государство видит, что по предусмотренным услугам нет структуры, которая их оказывает, то оно может заказать их у негосударственной организации в рамках госзаказа, привлечь негосударственные организации для этого. Можно в этом ссылаться на высказывание Путина. (Если услуги у государства нет, то её можно заказать у негосударственной организации)
лицо, нуждающееся в помощи, может напрямую обратиться к негосударственному поставщику социальных услуг и просить об услуге. Если по закону он имеет право на бесплатную или частично оплачиваемую услугу, государство обязано оплатить работу независимых поставщиков социальных услуг, компенсацию недополученных доходов.

Тарифы (из них рассчитывает как зарплата исполнителям так и компенсация независимым поставщикам социальных услуг) - утверждает субъект
Бесплатно - несовершеннолетние и малоимущие, чей доход не превышает суммы установленной законом субъекта. Методики расчета утверждены. При трудности сбора документов - надо просить органы социальной защиты о социальном сопровождении - содействовать в сборе документов
При превышении установленного регионом уровня среднедушевого дохода на семью - услуги оказываются за плату в соответствии с утвержденными государством тарифами, но не больше, чем половина разницы между тарифом и доходом.
Москва на год утвердила порядок расчета тарифа и утвердила все тарифы на любую услугу в размере 315 руб/час., Московская обл - 420 руб/час.
Если организация рассчитывает быть поставщиком социальных услуг, получать компенсации от государства, то она должна быть включена в реестр поставщиков социальных услуг, который утверждается на уровне субъекта. Чтобы быть включенной, организация должна предоставить соответствующий пакет документов. Это сложный пакет. Реестр поставщиков социальных услуг и услуг должен быть доступен на сайте Департамента в Интернете. В Москве такого реестр еще нет.

После получение индивидуальной программы социальных услуг необходимо идти к выбранному поставщику социальных услуг и заключать с ним договор. Форма Договора утверждена. Это касается всех форм оказания соц услуг, включая стационар.
Новый закон не уменьшает объем помощи, список услуг является открытым и субъект может включить в перечень те услуги, которые необходимы.

Сведение об опыте работы заявителя за последние пять лет, можно написать, что опыт работы столько, сколько есть. Если на этом основании будут отказывать о включении в реестр, то это можно опротестовать. При отказе, получайте письменные документов, с ними можно идти в суд.

Они готовы помогать в обжаловании и обращении в суды по поводу неудовлетворительных программ реабилитации.


У меня вопрос: “Можно ли получать разные услуги у разных поставщиков?”

В понедельник будет ещё вебинар на эту тему, так что буду дополнять конспект

Мне так надо "подзарядить батарейки".
паллиативная помощь, тяжело больные дети
ppci

В Москве нет снега и я собралась на снежную выставку. В прошлом году в Галерее на Солянке была дивная "Мультфильмы, занесенные снегом" выставка, а в этом, их выставка посвящена Снегурочке "Как не растаять. Миф о Снегурочке в искусстве и на экране".

Началось все с дивной дежурной, которая не могла отпустить меня без рассказа об этом зале-инструменте. Это земля, вода, огонь (его так просто не разрешили хранить) и инструмент, который наполнят комнату вибрацией и гудением непредсказуемого рисунка, рисунка звука и рисунка теней на стене. И, когда кажется, что оно уже совсем растаяло, вдруг оно возникает вновь и тени создают ощущение зимнего леса.
И этот звук ведет дальше, в остальные залы, самые неожиданные и с нетерпением ожидаемые. Я мечтала окунуться в просмотр старых фильмов - "Морозко","Снегурочка" фильм, и "Снегурочка" большой мультфильм. Столько тепла от этих фильмов, которые живут со мной с детства. Как не парадоксально звучит слово тепло, когда произносим: "Морозко".

А вот этот было неожиданно. Можно было написать совет Снегурочке, что сделать, чтобы не растаять. И со звуком разбитой сосульки эта фраза появлялась в косе Снегурочки. Мне понравился совет: "Не надо греться у чужого огня. " Сама же я написала:"Снегурочка, ты только ничего не бойся. " Наверно, это совет для меня самой.

Там же в темном подвальном зале показывали на старом кинопроекторе времен войны, видео хронику празднования встречи Нового, 1945, года в освобожденном от блокады Ленинграде. Стук старого проектора, зайки, другие зверушки, снежинки, Снегурочка и Дед Мороз на экране волшебным образом переносили в иную, почти забытую реальность. И ещё старые патефоны с пластинками. Я запускала один, подняла и повернула тяжелую головку, поставила на пластинку, повернула ручку и услышала голос Надежды Обуховой среди старых фотографий из разных постановок.
И после этого еще что-то совершенно новое-неожиданное. Сказки народов мира о снежных женщинах, записанные разными актрисами в специальных особых костюмах, с музыкальным сопровождением. Этого описывать не буду, надо видеть. Не для того снимают, чтобы просто было пересказать.

А в качестве бонуса, на выходе в гардеробе с дежурной вспоминали прошлогоднюю выставку с равным восторгом, как давно знакомые люди. "А как белый меховой шар? А городок, засыпанный снегом? А машина, которой можно сделать звук от легкой поземки до страшной снежной пурги?" Так хорошо разделить чувство с человеком, который хоть на мгновение перестает быть чужим. На после она мне сказала, что в феврале у них выставка, посвященная Параджанову. Думаю, надо будет пойти.

Как хорошо, что я туда пошла. А ведь собиралась на выставку Живой Ван Гог. Но там была такая толпа, что отложила на потом. Полюбовалась только на преображенное под Арт-центр промышленное пространство. Мне везде это нравилось и жалела, что в Москве такого не делают. А теперь хожу по разным комплексам и разглядываю и радуюсь. Так что мультимедийная выставка впереди. Она мне очень любопытна. Видела другие подобные, что-то новое открывает это иное использование знакомых образов.

А сегодня пошла на выставку Наталья Гончарова. Между востоком и западом. Праздник души. Что еще скажешь?

А пред самым новым годом с друзьями в Инженерном корпусе ГТГ посмотрели совместную с голландцами выставку. Хотелось чем-то позитивным закончить такой странный год дружбы стран. В этой программе года дружбы доя меня был еще спектакль "Дом" на мой день рождения, но постараюсь позже о нем написать.

Мои знакомые в конце каждого года пишут своеобразный отчет о том, что самого важного произошло у них в семье. Я хотела сделать так же, но так много всего, что решила описать хотя бы несколько последних дней.

Мне надо восстановиться после очень большого нервного перенапряжения конца 2013 года. Я хотела уехать, но собралась слишком поздно. Так что теперь "заряжаю свои батарейки" в Москве. Что еще успею пока каникулы? Посмотрим. Пока праздник.


Пожалуйста, прочтите эту рецензию на новый польский фильм. Она там чуть дальше, за моим вступлением.
паллиативная помощь, тяжело больные дети
ppci

Сегодня у меня был тяжелый день. Была в Федоскино на похоронах молодой красивой пары, разбились они на машине вместе еще с двумя друзьями. Прощаться пришло много молодых людей, в церковь все не поместились.

В панихиде был один момент, который, признаться, удивил меня. Священник заменил в молитве слово Израиль на слово Палестина. Я такое услышала первый раз. Но думать об этом было не время. Мы прощались с двумя замечательными молодыми людьми и дождь плакал вместе с молчаливо сгрудившимися людьми в черном, обнимавшими огромные охапки прекрасных цветов как жертвоприношение, последнее, что можно подарить вместе с любовью и памятью.

А потом я отогревалась в автобусе на пути к платформе Лобня и в ожидании электрички сиротливо пряталась от дождя под крышей перехода. Электрички не было и как-то постепенно ко мне стало как-бы возвращаться внешнее зрение. Я заметила надпись на асфальте платформы. И как в состоянии измененного сознания, как сквозь сон, я стала вчитываться в эти перевёрнутые немного стертые буквы. Цитату приводить не буду. Это был один из лозунгов типа тех, которые были в день гибели молодых людей на русском марше, под которые избивали и убивали случайных людей в Москве и Питере. А чуть дальше я разглядела уже и свастику. Я просто физически болею от всего этого, всегда болела. Когда я была школьницей, носила с собой мел, чтобы всякую увиденную на асфальте свастику дорисовывать до окна.

Теперь я этого не делаю, знаю - не помогает. Число любителей таких лозунгов только растет в нашей стране. Вот это беда. Как люди не чувствуют что это за дорога? И вот я решила разместить здесь текст, который мне пересылают в эти дни разные друзья. Я точно не знаю его происхождение. Возможно, его написала женщина, имя которой указано в начале. Это рецензия на новый польский фильм. Прочтите текст, пожалуйста. Какой урок.

Alexandra Sviridova
1 ноября на экраны Нью-Йорка выходит грандиозный польский фильм AFTERMATH о том, как в годы войны в польской деревне католики перебили всех евреев, и списали преступление на немцев. Сегодняшние не очень молодые люди - второе поколение - расследуют, что же произошло на самом деле и натыкаются на неожиданные подробности... Я старательно подбирала слова, делая текст о фильме. А напечатать негде. Попробую прикрепить тут весь целиком, но не знаю, что получится...

“Aftermath”

Что следует иметь в виду, просматривая фильм

Такое случается редко, когда я говорю сыну и близким: брось все, и посмотри этот фильм. Поляки сняли невероятный фильм, название которого все будут переводить, кто во что горазд. «Последствия» - напрашивается первым, но я перевожу «Стерня». Имею право: авторы оставили мне много намеков на то, что это может быть так. Я помню, как это больно – идти по стерне. Это гвозди, сделанные из соломы – плотной и прочной, у основания стебля. Они неизбежно остаются после любой жатвы – серпом ли жал, махал косой или прошелся по полю комбайном. Грубая золотая щетина покрывает лицо земли, если смотреть издали, а если ступать босиком – идешь по гвоздям. До крови. И если душа у тебя от чего-то уходит в пятки, то стерня – через пятку – втыкается прямо в душу. Но чтобы получить стерню, следует что-то посеять, а потом сжать урожай. В этом месте название отсылает к вечному - «Что посеешь – то и пожнешь». С одной разницей: сеяли отцы, а пойдут по стерне их дети.

Сюжет прост до неприличия. Целиком почерпнут из жизни, но упрощен.
В жизни было так: 10 июля 1941 года половина жителей польского городка Едвабне, что в 85 милях от Варшавы уничтожила вторую половину. Убийцы, во главе с мэром, были католиками. Их жертвы – одна тысяча шестьсот душ – евреями. Поляки убивали их несколько часов в короткой июльской ночи. Руками.
Вооружившись чем попало – ножами, топорами, молотками. У кого были ружья - стреляли. Те, кто уцелел в мясорубке, спрятались в амбаре неподалеку, но ненадолго: амбар подожгли и недобитые евреи сгорели заживо.
После победы погибшим поставили памятник – как павшим от рук нацистов. И пол-века жители Едвабне ходили мимо памятной таблички, прекрасно зная правду, но никто и словом не обмолвился.
Страшный секрет Едвабне предал огласке в книге «Соседи» мой добрый знакомый поляк - историк Принстона - Ян Гросс. Книга вышла в начале нового века и вызвала шквал протестов. Не было поляка-патриота, кто не плюнул в автора. Но нашлись и другие поляки, - те, кто задумался над историей Едбавне. В 2004 известный режиссер Владислав Пасиковский принес независимому продюсеру, некогда бывшему режиссером, Дариушу Яблонскому сценарий...
Описывать, как никто не давал деньги на «антипольский» фильм не буду, но семь лет спустя деньги все же собрали фильм сняли. И теперь Польша бурлит – после выхода фильма осенью 2012-го года в ряде городов фильм запрещен к показу, как анти-польская пропаганда, и нет кинотеатра, который бы согласился дать хоть один просмотр. Режиссеру поступают угрозы, а исполнителя главной роли – Матея Штура - поляка, сыгравшего поляка, - атакуют антисемиты в прессе, а по телефону и в интернете обещают убить. Говорят, что он занесен в черный список национальной киноакадемии – чтоб не снимал его больше никто.
Такое вот кино.

Премьера в Америке – 1 ноября в Нью-Йорке, а чуть погодя – в Лос-Анжелесе. Бросьте все – идите и смотрите. Это не про Польшу, не про поляков, и не про Едвабне, хотя в кадре Польша. Это про убийство людей людьми. Соседей – соседями.
«Я знаю такие деревни, я знаю таких людей», - во множественном числе ответил Дариуш Яблонский на обвинения в поклепе на поляков.

В фильме все много проще. Массовое убийство уведено за кадр, а в кадре всего два человека, два брата. Один прилетел из Америки повидать другого, живущего в отцовском доме на хуторе. Подтянутый чисто выбритый мужчина лет сорока с небольшим с легкой кожаной сумкой прибывает в некий город в Польше. Его никто не встречает. Он садится в такси и только таксисту скажет, что 20 лет, как уехал, живет в Чикаго. Уточнит, что уехал в первую стычку властей с «Солидарностью». Так устанавливается время: уехал в 1981-ом, приехал – в 2001-ом.
Машина в сумерках тормозит у тропинки в поле – дальше пешком до дому. Меж сжатых полей, покрытых той самой колючей щеткой стерни. Хрустнет ветка в жидком кустарнике, разделяющем луг на «твое-мое» и Франтишек – так зовут мужчину – поставит сумку на свою стерню и бесстрашно ринется по своей земле в кусты: - Эй, кто там?
Нет никого. Только сумка исчезла. Значит, был кто-то... Кто?
Он войдет в старый дом налегке – даже без сумки. Встретит его хмурый младший брат Юзеф, грязный после рабочего дня в поле. И только погаснет свет, как со звоном разлетится оконное стекло от брошенного с улицы камня...
Такое начало.

Из скудных реплик выяснится, что младший старшему многого не прощает, хоть и помнит его не очень хорошо. Был брат – и не стало, сбежал, оставил семью и даже на похороны отца и матери не приехал. Жалкие оправдания эмигранта, что паспорта не было, для Юзека пустое.
- Ты им это расскажи.
- Они уже не живые.
- Для тебя, - отрежет брат с укором.
Так авторы обозначат, что для младшего ушедшие – живы. Это важная точка противостояния.
Дальше – больше: из незначительных реплик откроется, что от Юзека ушла жена, уехала с ребенком в Америку и там рассказала старшему, что младший сошел с ума и она не может дить с ним в аду, который он устроил. И медленно приоткрывается ад.
Франтишек пойдет по центру села, а ему со всех сторон станут нашептывать, чтоб забрал брата с собой в Америку.
Его узнают, а он – никого. Все помнят отца, укоряют, что хоронить не приехал... И объясняют, что младший – мерзавец: сломал единственную хорошую дорогу в селе. Зачем – не понятно. Подтянутый строгий старший решительно идет в банк – просить ссуду на то, чтоб починить полуразрушенный дом, а ему скажут, что дом вовсе не его... Что отец его незаконно землей завладел. И старший почувствует, что все тут сошли с ума.

А младший поведет его в чисто поле – на отцову землю и покажет свое богатство: стоят на стерне рядами надгробные плиты евреев... Со старинными надписями, с магендовидами... Именно этими камнями была выстлана в селе единственная хорошая дорога. Нынче ее решено асфальтировать. И не останется следа от людей, что когда-то лежали под этими камнями...
И это только пол-дела, так как из ничейной дороги Юзек камни просто выворотил и увез, а много камней разбросано по частным подворьям. И он их выкупает у односельчан...
Франтишек подсчитывает убыток: 700 тысяч злотых за триста надгробий.
- Да это ж жиды! – взрывается старший.
- Люди, - поправляет его младший.
И говорит, что знает, что деревня считает, что он свихнулся. Но это пустяк. Обидно, что жена была на их стороне.
- Особенно когда я начал камни эти покупать... Что ж – лучше красть? – недоуменно спрашивает Юзек. И перечисляет, где еще остались камни, которые нужно перетащить сюда - на свою землю...
Он склоняется к камню, любовно погладив его, и читает на хибру надпись.
- Откуда? – дивится старший.
- Выучил, - пожимает младший плечом. – Узнать хотел, что написано...
И объясняет, что он не безумец, а просто...
- Немцы сожгли синагогу и уничтожили кладбище. Это я не могу поправить – я даже не родился тогда еще. Выстелили дорогу надгробьями, и я об этом не знал. Но когда сказали, что дорогу покроют асфальтом, я понял, что этого не должно быть.
- Но почему? У нас с жидками ничего общего! – взрывается старший.
- Не знаю, - честно отвечает Юзек. – Я плохо себя чувствую, когда думаю о том, что это неправильно и я ничего не делаю. А если кто возьмет надгробье наших родителей и положит у своего порога, чтоб вытирали ноги? ..
- Но эти люди нам никто! Они не наши! И вообще умерли сто лет назад, а твоя семья жива, и почему она должна страдать от того, что ты заботишься о мертвых жидах?! – кричит Франтишек.
- Я знаю, что это неправильно, но я должен делать это. Я не могу иначе...
Невероятная сцена.

Прекрасный молодой актер Матей Штур играет сомнамбулу – героя, который ведом неведомой силой. И старший – Ирениуш Чоп – отшатнется. От протеста, непонимания, отчаяния, невозможности что-либо изменить. Единственный правильный выбор для него теперь – встать на сторону брата и помочь ему дособирать оставшиеся камни...
- Почему из всех людей ты выбрал заботиться о мертвецах? – только и спросит он.
- Не знаю. У них не осталось живых, кто бы заботился об их могилах...

Братья пойдут за очередным камнем. Село выйдет против них. И спасет их старый ксендз, который встанет между братьями и разгневанными селянами. Отдаст камень, что подле костела, а потом замертво упадет в своей светелке. Успев сказать старшему, что он полагает, что Юзек исполняет Божью волю.
- Я думаю сказать об этом на службе... – будут его последние слова.

Старший роется в архиве, чтобы найти документы на усадьбу отца, а находит имена настоящих владельцев – и все они совпадают с именами на надгробьях.
- Значит, они взяли себе землю убитых евреев, - потрясен Франтишек.
- А что вы хотели? Немцы не могли забрать землю с собой, - парирует архивист.

А в доме тем часом все перевернуто, изрисовано магендовидами, исписано вечным словом «жид» по стенам.
- И собаку убили, - добавляет растерзанный младший.
- Застрелили? – неизвестно зачем, уточняет Франтишек.
- Тут тебе не Америка, - язвит Юзек. – ОТРУБИЛИ голову.

Процесс накопления деталей и подробностей противостояния достигает апогея. Мир фильма окончательно обретает полюса добра и зла. Братья становятся страдальцами, остальные – чудовища, не пощадившие невинную добрую псину. Тут-то и выплывает неожиданный вопрос, куда делись сами евреи?
Ветер и шепоты приносят ответ, что тут они и остались... И старики знают, где. Роняют слова, намеки. И, наконец, советуют братьям поискать... у себя в старом доме.
Страшный момент.

Братья идут в старый отцовский дом где-то на отшибе, куда выбирались в детстве, как на дачу. Берут лопаты и начинают копать... В черную грозовую ночь в плотной стене библейского дождя они стоят по пояс в яме, похожей на могилу и натыкаются на черепа...
Великая сцена. Младший бьется в истерике и блюет, а старший упорно продолжает копать и истово выкрикивать слова молитвы...

На утро братья выбирают самого злобного и отвратного Деда Малиновского, два сына которого с лицами убийц противостоят им в каждой стычке, и идут к нему – требовать объяснений.
- Я не убивал, - говорит Дед. – Закопай их обратно. Им все равно, где лежать.
- Но их детям... – возражает Юзек.
- Нет у них детей – они вместе с ними лежат.
- Это ты их поджег!
- Я? Сто двадцать человек убил я один? Нет! – кричит старик. – Правды хочешь? Это ваш отец зажег свой дом с двух сторон.
- Врешь! – орет Юзек, как раненый зверь. – Сдохни! – и бросается на старика.
- Ну, убей. И кто тогда убийца – я или ты?! – не дрогнув, орет старик в ответ. – Твой отец их убил. А Хаське голову раскроил на дороге. Она до войны ему нравилась, но к себе не подпускала. Он схватил ее за волосы и бил головой об землю, а она кричала «мама, мама»... Эту правду ты хотел узнать, выблядок?..

Дышать в этом месте нечем.

Братья приходят в свой разоренный дом, моются после страшной ночи.
- Что будем делать? – спрашивает Юзек.
- А что тут поделаешь? Похороним их на кладбище, - кивает Франтишек на поле, уставленное надгробьями.
- Нет, - твердо и решительно возражает Юзек. – Если мы начнем перетаскивать кости, тут-то все и откроется.

Он больше не сомнамбула. Он очнулся, он трезв и решителен: тайну нужно хранить.
- Мы зароем их там, где нашли. Никто не узнает.
- Но мы знаем! – потрясенно возражает Франтишек. – Наш мир – говно, и мы не можем сделать его лучше, но мы можем не делать хуже. Наша семья уже натворила дьявольщины...
- Хватит, - обрывает брат брата. - Вали в свою Америку! Ты мне не брат!..

Словесная перепалка перерастает в драку, где мирный холодный Франтишек хватается за топор. Тот самый, которым уже отрубили голову любимой собаке. Он замирает, бросает топор, хватает пиджак и бежит прочь со двора.
Младший умывает в шайке лицо.
Слышит сзади шаги... Улыбается вновато и успевает сказать: - Я знал...
«... что ты вернешься» - хочется добавить.
Но – увы – никто не вернулся...
Франтишек стоит на автобусной остановке. Подходит автобус, он запрыгивает в него и едва успевает отъехать, как легковушка соседей загораживает ему дорогу... Его снимают с автобуса и везут назад.
Юзек мертв – прибит гвоздями в позе Христа на дверях амбара.
- Он повесился, как Иуда, - говорит молодой ксендз-антисемит, отводя тему убийства в сторону – по традиции этой деревни.

- Конец. -

Фильм невероятный.
При том, что нет в фильме прорыва в собственно кинематографическом поле. Нет ни одного незабываемого плана, ни одного новаторского режиссерского решения, ни одной захватывающей операторской точки, откуда открывались бы бескрайние поля и луга. Ни одного ОБРАЗА, в который бы выкристализовалась реальность. Напротив – есть расщепление всех стандартных ходов и приемов, свойственных послевоенному кино, работающему с темой войны.
Каждый кадр претендует только на реалистичность – даже когда в полной темноте в черной жиже братья копают подпол собственного дома, стоя по грудь в яме, словно в могиле, покуда не натыкаются на черепа и яма действительно становится могилой.
Могилой, в которой погребены евреи, могилой, в которой покоится общая грязная тайна всего села. Могилой, которую своими руками вырыл их отец – убийца.
Юзек с черепом в руке неожиданно рифмуется с принцем датским, но рифма ломается, тк Гамлет с нежность обращаеться к пустым глазницам: - Мой бедный Йорик! – а Юзек кричит от ужаса и отвращения.

Первая реакция – после ужаса – пугает: впервые в жизни, перекрикивая все свое сиротство, я внятно произношу: какое счастье, что у меня в семье всех убили! Какое счастье, что я из семьи убитых, а не убийц! Третьего, оказывается, не дано в этом «танго смерти», где кружатся, - неразрывны и неслиянны, - прижатые друг к другу жертва и палач, еврей и антисемит.

Вторая – чуть погодя, - особая. Рациональная: зависть к полякам, которым удалось прорваться на другой уровень сознания, о-сознания, о-сознавания собственной истории – государственной, личной.
Объясню, почему.

Двадцатый век ознаменован на самом деле одним по-настоящему важным для всех живущих на шаре событием: на Запад пришел Восток. И Восток принес много новых слов и понятий, с которыми мы за сто лет уже обжились, не очень проникаясь их недюжинным смыслом.
Восток научил нас знать, что смерти нет, а есть бесконечная цепь рождений, воплощений в другом теле, с другим именем , но со все той же СВОЕЙ судьбой. Со своей КАРМОЙ. Кармой, которая работает по единственному закону: «Что посеял – то и пожнешь». И если искровянил ноги, ступая по своей земле, то так и должно быть: идешь по своей стерне. И пока не искупишь то, что сотворил, не будет тебе другой стерни, другой земли и другой судьбы. Сколько ни рождайся – даже смерть не даст избавления.

Завидую полякам, дожившим до этого дня – когда ТАКОЕ довелось им снять. Это грандиозный прорыв на другой уровень сознания. И то, что страна от фильма встает на дыбы – лишее свидетельство того, что авторы попали в точку.
И польского поляка актера Штура угрожают убить за роль польского поляка! Это оно и есть – о чем в фильме кричит Дед Малиновский: «Убей. И будешь ТЫ убийца».

Тяжкий труд предстоит полякам – принять эту картину, принять правду о том, что отцы и деды – убийцы. Перебили «жидков», поселились в их домах, на их земле, присыпав их обгорелые кости землей, вымостив дороги плитами их кладбищ, и вырастили своих детей на этих костях и плитах. А тонкокожие дети услышали... К ним достучался пепел «жидков».

Принять, что отцы – убийцы – это только начало. Главное отмолить грех отцов, покаяться, выпросить прощения и сделать следующий шаг - следить за тем, чтобы не повторить то, что сделали отцы. И история сдвинется с мертвого круга, по которому идет веками и, глядишь, пойдет другим путем.

Тяжкий труд души – взять вину на себя, а не открещиваться – «это сделал не я». Именно эта особенность поднимает польскую драму на уровень древнегреческой трагедии. Туда, где царь Эдип на собственный строгий вопрос «Кто убил царя», отвечает «Я» и выкалывает себе глаза в отчаянии. Так карая себя и вбивая в мировую культуру фундаментальный символов внутреннего прозрения. Ибо нечего видеть и искать во вне. Все – внутри тебя.

Дожить до того дня, когда Россия развернется на себя – не с моим счастьем.

Обсуждать символику убийства Юзека через распинание его на деревянной створе амбара не берусь. Не очень понимаю, почему так поступили ненавидящие его соседи-католики. Почему убили – понятно. Не понимаю, почему ТАК. Он не становится от этого ни Христом, взявшим на себя грехи всех, ни искупительной жертвой. Остается еще одним трупом на совести земляков-убийц. Только уже поляком, а не евреем. И убивает его не представитель отцов, а кто-то из поколения детей.
Кончили убивать чужих – перешли на своих. Хотя, какой он им СВОЙ, если раскопал тайну, которую они взялись хранить?

Сколько фильм продержится в прокате – зависит только от нас: пойдем смотреть – будут сборы – будет он на афише. Не пойдем – исчезнет через три-четыре дня. Как было не раз с прекрасными фильмами, которые американцам не по зубам.

Как поведут себя польские националисты, живущие в Америке, увы, предсказуемо.

Фильм удостен первых наград:
- Приза Яд Вашем на Иерусалимском кинофестивале и
- Приза Критиков на фестивале в Гдыне.

AFTERMATH will open at Lincoln Plaza and Cinema Village in New York on November 1st, and in Los Angeles at The Royal, Playhouse 7 and Town Center on November 15.
A national release will follow.



Нужна помощь
mail
ppci
Сижу над переводом очннь интересной и важной статьи по этическим вопросам принятия решений в конце жизни. Там приводится фрагмент стихотворения Джона Китса:

The feel of not to feel it,

When there is none to heal it

Nor numbed sense to steel it.

Я не могу найти профессиональный перевод этой цитаты. Помогите, пожалуйста.

Образование в области паллиативной помощи
око
ppci
С предстоящего учебного года я начинаю работать доцентом кафедры социальной работы факультета клинической психологии и социальной работы Российского национального исследовательского медицинского университета им. Пирогова (РНИМУ). Основная задача, которая передо мной стоит - создать курс по паллиативной помощи в клинической социальной работе. Задача чрезвычайно важная - без специалиста социальной работы невозможно создать междисциплинарную команду паллиативной/хосписной помощи. Современное законодательство очень ограничивает возможности работы в медицинских учреждениях специалистов с немедицинским образованием, следовательно, психологов и социальных работников. На базе медицинского университета у нас есть возможность подготовить специалистов, которые будут иметь возможность в полной мере интегрироваться в хосписы и разнообразные структуры паллиативной помощи.

Новый ректор университета поставил задачу поднять уровень подготовки специалистов да международно признанного. Поэтому я сейчас в Америке с поручением декана факультета договариваться о программах сотрудничества со школами социальной работы разных университетов. Уже было несколько очень интересных встреч в Бостоне, скоро лечу с этой же миссией в Миннеаполис, задержусь в Кливленде, где запланирована встреча с руководителем Российско-Американской Медицинской Ассоциации (RAMA). Эта Ассоциация объединяет замечательных врачей, большинство которых корнями связано с Россией, которые вкладывают много сил, времени средств в развитие российского здравоохранения в разных регионах (подробнее на сайте http://www.russiandoctors.org). Они так же заинтересованы участвовать в образовательных программах. Уже запланированы встречи в NY на обратном пути в Москву. Конечно, как будут развиваться программы сотрудничества будет зависит от того, в какой степени РНИМУ сможет найти на них средств. Но задача, поставлена ректором, это даёт основания уже сейчас договариваться о партнерской работе.

Мои планы, поддержанные деканом, в том, чтобы в перспективе создать так же и on-line программу, которая позволит готовить клинических социальных работников для хосписов/структур паллиативной помощи для всех регионов страны. Статус национального университета позволяет это делать. Тогда не только будут грамотные специалисты, можно будет работать совместно над важнейшими организационными задачами, такими как создание национальных стандартов оказания помощи, порядка оказания соответствующей помощи больным и их близким.

Пока, для разгона, создала отдельный сайт для курса, который начинаю читать с сентября, у меня будет один текущий курс по социальному проектированию. Посмотрим насколько студенты будут готовы работать в таком режиме. Для меня это будет пробная работа. Всё интересно.

Хотелось бы дать студентам реальные практически значимые темы проектов, поэтому принимаю запросы здесь. Когда познакомлюсь с ними лично, будет понятно с каких проектов реально начать.

Работать буду пока на полставки, так что должно быть время для сотрудничества с партнерскими организациями.

В путь.

боль
око
ppci

Сижу и одновременно смотрю урывками фильм и "Однажды в Ростове" вся в слезах, обсуждаю, что делается с моим дядей в больнице и не прекращая думаю о контроле боли.
Фильм смотрю урывками минут по 5-10 потому что сил нет смотреть, слишком больно.
Дядю 3 дня назад взяли в больницу с приступом сильнейшей боли - холецистит. Он, правда, человек очень к боли терпеливый. 60 лет прожил с протезом ноги, который наминал, тер и был источником сильных болей, не говорю уже о фантомных, не отпускавших все эти годы. Так что, если он говорит, что нестерпимо больно, значит это уже очень, очень, очень больно.
Ему вставили трубку и сделали перевязку так, что от боли он не мог пошевелиться. На жалобу обезболивания не дали, сказали:"Терпите". Как-то и к этой боли притерпелся, а может быть (клин клином) эстафету перехватила другая боль. Поставили капельницу и опять боль была ужасна. Но на просьбы помочь никто не приходил. Да и как прийти? Сестринский пост за высоким стеклом, надежно отгораживающим от пациентов. Сестры выглядывают из своей комнаты, но не обращают внимание на пациента - старика с трубкой в боку. Что ему надо, а какая разница. А если, привязанный к капельнице и подойти не можешь, не можешь исправить то, что фактически ничего не капает и ужасная боль в плече от этой капельницы...
Наконец, ему удалось обратить на себя внимание случайно прошедшей мимо медсестры и она таки позвала ту, которая должна была ему помочь. Та пришла еще с двумя флаконами и удивленно спросила: "А почему меня раньше не позвали?" На просьбу из-за сильнейшей боли переставить капельницу в другую руку, сказала: "У нас это не принято".
Скажите, пожалуйста, при чем тут разрешение на наркотики? Мы помним это письмо из Минздрава о том, что морфин короткого действия не выпускается потому что запросов на него нет.
Да и еще, этот то пациент не с хронической, а с острой нестерпимой болью. Что там происходит, почему боль? О чем эта боль вопиет, куда попала та трубка? Почему надо терпеть, когда из-за капельницы очень сильная боль в плече?

А знать, что было полвека назад в Новочеркасске не больно? А жить с тем тогда как можно было? И вот та боль приходит к каждому из нас в свой черед и через то, что от боли отворачиваются, считают терпение - главным от нее средством. Мы говорим, врачи боятся связываться с наркотическими обезболивающими потому что это сложно и может поставить в тяжелые отношения с законом. Но это, наверно, следствие, это послание. Эта ваша боль не имеет для нас никакого значения и для всех будет лучше, если вы заткнетесь с этой своей болью.

И вот у меня два вопроса:
С каких концов надо подступаться к контролю боли, как вытащить эти беруши?
Может кто-то подсказать, куда в Москве можно перевести такого больного? Ведь должны делать операцию, а в больнице только несколько часов по вечерам пускают родных для посещения, а после операции как ему помочь в такой обстановке?

Posted via LiveJournal app for iPad.


Рука надежды - 7лет спустя
око
ppci
Это снимок нерождённого младенца, его возраст - 21 неделя и его оперирует хирург по имени Джозеф Брюнер. Младенцу был поставлен диагноз Spina bifida*, и он бы не выжил, если бы его извлекли из утробы матери. Поэтому хирург вынимает матку посредством кесарева сечения и делает на ней небольшой надрез, чтобы прооперировать младенца не вынимая его из матки. Когда доктор Брюнер закончил оперировать маленького Сэмюэля, малыш высунул свою крохотную, но полностью развитую ручонку через надрез и крепко схватил хирурга за палец.
hope1
Доктор Брюнер говорит, что это был самый волнующий момент в его жизни, в этот момент, посреди операционного процесса, он буквально окаменел и не мог пошевелиться. Издатели озаглавили этот снимок "Рука надежды". Текст под фотографией гласит: "Крошечная ручонка 21-недельного зародыша Сэмюэля Александера Армаса появилась из утробы матери, чтобы схватить за палец доктора Джозефа Брюнера, как бы для того, чтобы поблагодарить доктора за дар жизни." Мама маленького Сэмюэля сказала, что они "плакали несколько дней, когда увидели эту фотографию. Этот снимок напоминает нам, что моя беременность это не болезнь или физический недостаток, это маленький человечек." Сэмюэль родился полностью здоровым, операция прошла со 100% успехом.
hope2
Сейчас Сэмюэлю 7 лет.


* Spina bifida - это врождённый неизлечимый дефект позвоночника, при котором человек не способен прямо держаться и нормально ходить. Однако хирургическое вмешательство на стадии формирования позвоночника, когда младенец ещё находится в утробе матери, позволяет полностью устранить этот дефект.

(no subject)
паллиативная помощь, тяжело больные дети
ppci
У меня вопрос. Ищем волонтеров
Мы начали подготовку видеоматериалов для Информационно-образовательного проекта "Выбирая надежду".
Частью работы должна быть подготовка материалов в форме распечаток. Это позволит формировать всю систему как совокупность гипертекстов, как единое пространство.
Нужно расшифровывать видео. Количество записей увеличивается. Одной мне точно не справиться. Может быть, найдутся волонтеры, чтобы помочь хоть понемножку. Очень нужно. Заранее благодарю.

?

Log in